В родном городе он прожил тяжёлые годы войны и блокады. Сегодня Геннадий Николаевич делится своими воспоминаниями и уверен, что главное напутствие для молодого поколения состоит в том, чтобы любить Родину и быть едиными.

– Геннадий Николаевич, каким вы помните своё детство в довоенном Ленинграде?

– Моя семья состояла из семи человек и проживала в Ленинграде с 1925 года. Сам я 1928 года рождения. Мы жили на шоссе Революции, но тогда оно называлось Белой дорогой. Там есть церковь святого пророка Илии, в этой церкви меня крестили. А мы жили напротив неё, там ещё располагались рабочие бараки от Порохового завода. Я родился в больнице Красина, это тоже на Пороховых. Потом мы переехали. Папа тогда безработный был, и он ходил каждый день на биржу труда, на стрелку Васильевского острова, чтобы получить работу по специальности. Когда он получил работу на канале Грибоедова, мы переехали на Васильевский остров. После меня в нашей семье появилось ещё три ребёнка. Нас было бы 8 человек, но ещё до войны умерли два брата и сестра.

В 1938 году, когда появились признаки будущей войны, наша семья переехала в Коломяги на Главную улицу. В этом районе есть церковь Дмитрия Солунского. Если от этой церкви идти по Солунской улице, то можно выйти на пересечение с Главной улицей, а мы жили чуть дальше, где шла дорога на Мартыновку. Раньше там стояли в ряд три деревянных дома. Наш дом был двухэтажным на 8 квартир с огородом примерно в две сотки. Ради этого огорода мы и жили в Коломягах, ведь семья у нас большая, всех прокормить надо было. Отец один работал, мама была домохозяйкой, поэтому квартиру мы променяли на дом с огородом. Осенью 1938 года я пошёл в коломяжскую школу на 3-й линии, поступил в четвёртый класс. Сейчас в этом здании Лицей №597, а когда я учился школа была под номером 101.

– Помните тот момент, когда узнали о начале войны?

– В начале июня 1941 года мама отослала меня в Невскую Дубровку к своей родственнице и моему двоюродному брату, его тоже звали Геной (Попов), он был старше меня всего на год. Мы с ним купались на Неве, и вдруг прибегает из посёлка мальчишка и кричит: «Побежали в посёлок, будет выступать Молотов». А пока мы одевались, пока бежали, народ уже ходит и плачет, а кто-то и за голову хватался. Сказали нам, что на выступлении объявили начало войны. Меня сразу тётя на следующий день посадила на поезд, но немецкие самолёты уже летали вокруг. По разговорам жителей Дубровки, немцы искали подземный аэродром в их районе. На третий день я уехал домой в Ленинград. Так для меня начлась война.

– Как ваша жизнь складывалась далее?

– Отца в апреле 1941 года, как и многих коломяжских мужчин, отправили на полуостров Ханко в строительный батальон и долго его там держали, до ноября. А в ноябре все были эвакуированы с полуострова. Всё, что там было, было уничтожено в ходе сражений. Пока отец находился на работах, мама пошла к военкому и спросила: «Какое вы имеете право, у нас пять детей! Я на его иждивении, такая семья большая». Военком, конечно, извинялся, понял нашу ситуацию, взял нас под свой контроль и помогал.

Глубокой осенью 1941 года наш дом на Главной улице сломали на брёвна для постройки укреплений. Занятия в здании школы прекратили и организовали там штаб, склад боеприпасов в подвале, а на этажах госпиталь для военных. До войны в подвале школы был организован тир, и учителя вели занятия по стрельбе. Мы перебрались в дом неподалеку, там же на Главной улице. Но и его вскоре разобрали на укрепления. Я участвовал в строительстве этой оборонительной линии, расположенной перед Мартыновкой.

В июле – августе 1941 года моих младших братьев и сестёр собрали на эшелон, при содействии отдела народного образования, чтобы эвакуировать из города в деревню Лычково. Но этот эшелон разбомбили. Это была трагедия. Многие погибли, но не все. Вернулись они только в сентябре-октябре. Ходили по лесам, их солдаты подбирали. И пока всех собрали, пока эшелон отправили, прошло немало времени. Мои братья и сестры остались живы и их отправили обратно в Ленинград. Мама бегала по больницам, их искала. Когда привезла их обратно, сказала: «Больше мы отсюда никуда не уедем». Так мы и не эвакуировались, все выжили в блокаду.

– Поделитесь воспоминаниями о самой блокаде.

– Мы остались только с мамой, я был за старшего. Мне было 13 лет. На мне было все: добыча воды, сбор дров, продукты по карточкам носил. Ходил за дровами на места, где разбирали дома, собирал щепки, кусочки деревьев и брёвен. Ходил в магазин за хлебом на Поклонногорскую и на Фермское шоссе. Второй магазин был у Графского пруда. Если идти к пруду по 3-й линии 1-й половины, то, выходя на Березовую улицу, магазин находился слева, метров 20. Это был одноэтажный домик, назывался он магазин номер 44. Кстати, в 44-м магазине работала женщина продавцом. Она мне помогала отовариваться. Всё это можно прочесть в моей книге «Записки блокадного мальчика», которая вышла в 2020 году. Из-за нехватки продовольствия я ходил по овощебазам, собирал гнилой картофель. Там, где я ходил за картофелем, собирался народ, кто посильнее. Что-то в 1941 году ещё осталось на полях. Например, морковь, картофель, турнепс. По каким-то причинам это поле не было убрано и поле перед Мартыновкой. Возможно, потому что мужчин забрали в армию и не хватило людей на полную уборку поля. Вообще за счёт хозяйств и огородов не все в Коломягах голодали. У кого-то был просто огород, а у кого-то даже корова. Лично с нашего огорода мы собрали мешка три картошки, но с такой большой семьёй к зиме у нас, конечно, ничего от этих запасов не осталось. Ведь блокада с сентября шла. И вот наступил такой период в конце декабря 1941 года, что хлеб 6 дней не выдавался по карточкам во всём городе. Все мои младшие братья и сестры – дистрофики, и мама была полубольная. Весили мы как мухи. Но вдруг 3 января 1942 года до нас дошёл слух, что на Большом проспекте на Петроградской стороне на углу Ленина в пекарне будут выдавать хлеб и муку за 6 дней. Половину хлеба, половину муки. И мама от безысходности решила меня направить туда. Она дала мне все 6 карточек, и я пешком пошёл на Петроградскую.

– Удалось достигнуть цели?

– Я прошёл 13 километров! На Полозовой улице в доме 3 жил наш дядя вместе с семьёй. Они все погибли, там осталась одна девочка Нина, она была старше меня на год. Я как раз попал к ней, мы с ней тогда встретились, и я ей рассказал про пекарню. А у них там в доме 3, квартире 27 жила женщина, которая работала в этом кафе. Мы с Ниной договорились, что я ей отдам рабочую карточку на месяц, а она мне за счёт этого отоварит остальные пять моих карточек хлебом и мукой. 4-го числа мы зашли в это кафе. А там народу! Почти весь город собрался. И Нина вынесла буханку круглого хлеба и 2 килограмма муки. После того, как мы отоварились, я зашёл к Нине домой, и мы с помощью воды, муки и огня от свечи на ложке сделали по маленькой булочке. Нужны были силы, чтобы дойти до дома. Утром я буханку привязал к животу, а муку всыпал в плотные трикотажные чулки и вокруг себя как пояс повязал. Сверху я надел ватные штаны, свитер и фуфайку, и в 6 утра 7-го числа пошёл обратно домой. И вот представьте: идёт ребёнок, несёт такой груз, такой бесценный груз в то время! Буханка хлеба и 2 килограмма муки. Я еле дошёл до дома, вернулся только поздним вечером. Как все обрадовались! Мама сразу сделала густой кисель из муки, всем по кусочку хлеба. И вот с этого момента мы начали оживать. Мама с тех пор нам варила кисель из муки, этим всю зиму спасались. Через какое-то время стал поступать хлеб. После января 1942 года нормы стали прибавлять, а там уже и весна, зелень. Этим самым январским хлебом мы и спаслись.

– Поделитесь одним из самых важных для вас воспоминаниях о том времени.

– В марте 1942 года дивизию отца перенаправили в Вартемяги, и когда они проходили по горе, мой отец спросил командира: «Я вас догоню, можно до родных добежать?» Ему разрешили. Нас прикрепили на тот момент к совхозу Петрорайсовета как многодетную семью, благодаря военкому. Там работал майор или подполковник, начальник отдела, он нам помогал. Я взял кастрюлю, пошёл в столовую при совхозе. Пришёл туда, затопил печку, усадил вокруг неё братьев и сестёр, а на печку посадил маму, она слабая была, болела желтухой. Я побежал за баландой, супом это не назовёшь, это было что-то такое овощное. А моя мама умела гадать. И вот утром она проснулась, сказала, что видела сон: «Держусь за окна, а потом падаю со второго-третьего этажа. А потом меня кто-то схватил за ноги и поставил на землю. Оборачиваюсь – это папа наш». Мы как-то не придали этому значения. И вот я побежал в столовую. Они сидят спиной к двери, а сестрёнка лицом к двери сидит. И вдруг дверь открылась и заходит отец с вещевым мешком, а сестренка говорит: «Папа…» Мама поворачивается и сразу в обморок. Встреча с отцом была необыкновенной. Отец их обнял, смотрит, какое положение, времени у него, конечно, не было, сказал, что через какое-то время вернётся, помчался обратно.

Я прихожу, а мои говорят, что здесь папа был. Через неделю отец вернулся и сказал, что его на неделю отпустили с Вартемяг, семью навестить.

Ещё одна история, как ни странно, про каракулевую шубу, которая была у мамы. В 1925 году, когда мы жили на Охте, мы были постоянными кредиторами одного магазина. Мама брала там продукты, небогато, лишь бы кормиться. И вот хозяин магазина, частник, нашей многодетной семье за то, что мы постоянные кредиторы и не должники, подарил ей эту каракулевую шубу. И никто даже не думал, что эта шуба спасёт ей жизнь. Когда отец, придя на побывку домой, узнал, что у мамы желтуха, мы пошли по врачам. Нам сказали, что ей нужно молоко пить. А где молоко в блокаду возьмешь? И вот отец обошёл почти все Коломяги и наконец-то нашёл человека, который держал корову. Отец обменял шубу на 5 литров молока. Потом женщина нам в дом сама каждый день понемногу носила это молоко. Мама этим молоком спаслась.

– Есть ли воспоминания о том, каким было время блокады для детей? Была ли возможность, помимо работы, продолжать обучение в какой-либо форме?

– В сентябре 1942 года заработала школа №101. Но занятия проходили не в главном здании на 3-й линии, так как оно по-прежнему использовалось под военный госпиталь. А нас обучали в двухэтажном доме со шпилем по адресу 1-я Никитинская, 28. До войны в нем было устроено общежитие для учителей и работников школы №101. А с осени 1942 года разместили класс. Учёба была эпизодической. Потому что кто-то болел, кто-то дистрофик был. Мы проходили повторно по ускоренной программе курс 5-го класса и параллельно работали в совхозе Петрорайсовета на прополке. За это нас прикрепляли к совхозной столовой. Она находилась недалеко от правления совхозом. В шестой класс нас перевели в сентябре 1943 года в школу на улице Аккуратова. А в октябре 1943 я пошёл учиться в школу ФЗО (Фабрично-заводское обучение), где преподавали только дисциплины по специальности без каких-либо других общеобразовательных предметов. Мне было всего 15 лет, а я уже получил 5-й разряд. Во время учёбы меня откомандировали в пекарню, которая пекла сдобу для Смольного. Это было физически тяжёлая работа, потому что приходилось все это тесто месить вручную в течение 16-часовой рабочей смены. Для поддержания сил нам после каждой смены выдавали буханку хлеба.

Учёба в училище продолжалась полгода, и в марте 1944 года я получил свидетельство. К этому моменту я уже работал на хлебозаводе.

– Каким вам заполнился период прорыва блокады?

– Период прорыва блокады был для меня самым трагическим. Я очень болел, у меня было сильное воспаление лёгких. Я с температурой лежал в постели. Люди ходили и говорили о прорыве блокады, не у всех работало радио, у нас, например, радио не было, чёрной такой тарелки. А восторга было много. Мама ко мне приходила в слезах от радости. Но поскольку я лежал с температурой, честно говоря, упустил этот момент всеобщего восторга. В то время болеть воспалением лёгких было трагедией.

– Сегодня вы пишете стихотворения. Можете поделиться своим творчеством с нашими читателями?

– Одно из стихотворений «Блокадная память» как раз о временах блокады. Написано в 2018 году.

Понять блокадные картины?

Так надо б с месяц вам поголодать!

Представьте: на глазах у сына

От голода родная умирает мать

Или отец, придя с работы поздно,

Попив водички и ложась в кровать,

Сказал: «Родные, что-то стало плохо».

И на рассвете перестал дышать.

От холода и голода здесь тысячи

Прощались с жизнью.

Они лежали штабелями во дворах!

Их увозили не в гробах, а в тряпках,

Порою, голых, просто так!

Умерших хоронили не в могилах,

Для тысяч трупов в злую зиму ту

Копать могилы было не под силу –

Дистрофики взрывали мерзлоту.

Но эти люди – люди полуживы –

За жизнь боролись, как могли.

Они тушили пламя, зажигалки,

И мертвых убирали, где нашли.

Детишек собирали по домам

И многим-многим сохранили жизнь,

Потомкам сохранили пап и мам,

Так сберегите память о том прошлом.

Любите бабушек и дедушек своих,

И если б не они – родные наши, –

То не было бы вас сейчас без них.

– Что бы вы пожелали молодому поколению?

– Подрастающему молодому поколению советую честно трудиться и честно относиться к своим обязанностям, любить Родину и быть едиными. Не разрознивайтесь, а наоборот, сплачивайтесь, потому что только единство поможет, а всякие разговоры и споры идут только на вред обществу и государству.